Новое мифотворчество в современной исторической науке

Журавский А. В.
Новое мифотворчество в современной исторической науке

Источникhttp://kds.eparhia.ru/bibliot/konfer1/jyravskiy/

Об авторе

Журавский Алексей Васильевич, проректор Казанской духовной семинарии. Родился 22 января 1953 г. Окончил факультет международной журналистики Московского государственного института международных отношений (1975), очную аспирантуру в Институте востоковедения АН СССР (1979), кандидат исторических наук (1980), с 1994 — ведущий научный сотрудник Института восточных культур и античности РГГУ.


Когда нет хлеба, то хочется зрелищ, когда всем плохо — хочется чуда. Эта почва всеобщего недовольства и всеобщего ожидания лучшего наиболее благоприятна для усвоения и даже развития того, что мы назовем мифом. Не зря же А. Ф. Лосев в качестве диалектической формулы вывел, что «миф есть в словах данная чудесная личностная история».1 Т. е. миф — есть по происхождению явление изустное (хотя бы первоначально), по форме — чудесное, по изложению — личностное (субъективное).

Миф по определению — есть предание. Но предание есть то, что освящено временем. Новое же мифотворчество, каковое наблюдаем мы почти повсеместно в нашей современности — есть творений псевдоподобий предания. Собственно весь новейший период отечественной истории изобилует подобным мифотворчеством, когда в лучшем случае легендарное возводится на высоту исторической достоверности. Подобное имеет место и в нашем благословенном крае. Но всякая мифологизация, как процесс, происходящий в некой среде, вызывает двойственную реакцию: приятия и отторжения, последняя реакция может быть определима, как тенденция к демифологизации.

В нашем богатом талантами отечестве стремление создать нечто новое никогда не было преступным, особенно в гуманитарных науках, хотя и бывало наказуемо. Но когда на новое есть социальный заказ, то творчество становится делом безусловно приятным. В советскую эпоху творился почти религиозный миф о непогрешимости коммунистической партии и лично Генерального ее секретаря, конечно, только тогда, когда он выступает ex cathedra, а вот в постсоветскую эпоху, в период обострения национально-конфессионального самосознания абсолютно всех народов бывшего СССР, мифотворчество приняло несколько иные формы, впрочем, по прежнему, оказывался справедлив тезис классика марксизма-ленинизма, что всякая кухарка может управлять государством, в том смысле, что всякая кухарка может писать историю. Но это было бы полбеды, хуже, когда глаголу кухарок молча внемлют ученые, или даже теоретически оформляют этот глагол. Настоящий доклад — есть в некоторой степени реакция на недавно изданную монографию Г. Айдаровой-Волковой «Архитектурная культура Среднего Поволжья XVI—XIX веков». 2 При всех своих безусловных достоинствах в части привлечения и анализа источниковедческого, археологического, иконографического материала, монография, в то же время, явилась своеобразной легализацией такого множества мифов, какое прежде в подобной совокупности не находило серьезных последователей.

Начнем с истории о Благовещенском соборе. «Сказание о царстве Казанском» сообщает о «месте красне, близ царева двора», где впоследствии и был построен Благовещенский собор. Однако, Айдарова-Волкова утверждает, что Благовещенский собор перестроен из мечети Кул-Шериф, а соборная колокольня — из сохранившегося до 17 века минарета мечети Кул-Шериф. В связи с этим в истории Благовещенского собора, уже как исторический факт, выделяются 6 строительных этапов, из которых первых четыре связаны с исламом. 1 период собственно «исламский» — строительство на этом месте в период 1530-1550 гг., при сеиде Кул-Шерифе, мечети; второй — христианский: «при митрополите Гурии» когда мечеть была перестроена в Благовещенский собор (здесь неточность — митрополитство в Казанской епархии возникло только в 1589 году); 3 период — «при митрополите Маркелии» (Маркеле), при котором в 1694 году отстроена колокольня на месте ветхого минарета; 4 период — при архиепископе Амвросии (1736), шлемовидные купола были заменены «Мухаммеданскими « (т. е. луковичными).

И все бы здесь сходилось, если бы не археологические раскопки 1995-97 годов, проводившиеся в подалтарной церкви Благовещенского собора, вокруг всей апсидной части собора, и по всей периферии Кафедрального собора (в отдельных раскопах). Результаты для сторонников теории перестройки Благовещенского собора из мечети были удручающими. Ибо собор, действительно, в древней своей части оказался построенным в 16 веке, а не перестроенным. О том свидетельствовал соборный фундамент. Культурного слоя ханского периода при раскопках обнаружено не было, несмотря на все меры к тому предпринятые. Впрочем, ради исторической правды стоит отметить, что попытки вольных интерпретаций имели место. Так, в 1995 году группой археологов было объявлено о нахождении в соборе древнего михраба3 мечети Кул-Шериф, на поверку оказавшегося нишей на горнем месте, ориентированном на восток; потом обнаружилась могильная плита будто бы с арабским текстом, использованная под надгробный арчиерейский памятник (в Благовещенском соборе располагался некрополь Казанских архиереев), но прибывший на место сенсационной находки докладчик с удивлением обнаружил, что за арабский текст были приняты титла и славянская буква «w». Археологи не знали не только арабского, но и церковнославянского. Уже в ходе раскопок они, и опять же от докладчика, узнали, что копают не в подвале, а в храме Всех Святых, находящемся под алтарем Благовещенского собора. Раскопки 1997 года внесли еще большее уныние в ряды последователей т. н. «исламского периода» в истории Благовещенского собора. Слабым утешением для них было и обнаружение действительно мусульманской надгробной плиты над ризничной нишей в диаконнике Благовещенского собора, поскольку было понятно, что это позднейшая вставка в степу. Кроме того, факту этому нельзя было придать особой значимости и по некоторым моральным соображениям. В марте 1997 года на месте предполагаемого строительства мечети Кул-Шериф было обнаружено монастырского кладбище из нескольких сот захоронений, и в мартовские праздники уничтожено, без всякого уведомления сторон, заинтересованных в нормальном перезахоронении этих погребений.

Когда говорят о вероятности строительства собора на месте мечети, часто ссылаются на свидетельства летописей о построении храмов на местах бывших капищ, мечетей. Но вряд ли средневековой летописец, составитель «Казанской истории» или «Писцовых книг» упустил бы возможность воспеть торжество христианской веры над исламом, если бы Благовещенский собор действительно был бы сооружен на месте разрушенной мечети Кул-Шериф, тогда ведь еще не было известно про религиозную толерантность.

Суммируя сказанное в отношении Благовещенского собора отметим, что археология в очередной раз поправила историю. Впрочем, и такой авторитетный архитектор, как С. С. Айдаров, в своей докторской диссертации утверждает, что Благо-вещенский собор строился на площади, а мечеть Кул-Шериф располагалась в другом месте. Но как показывают последние публикации, с этим не все согласны. Да и миф о строительстве Благовещенского собора на месте мечети Кул-Шериф, павший на благодатную почву, уже сам начинает творить историю. Теперь даже если ученые и знают, что т. н. исламский период Благовещенского собора — миф, в мифичность мифа не поверят массы. И когда-нибудь на этот миф, как уже на народное предание, будет ссылаться все тот же тип историка, какой ныне ссылается на народное предание о башне Сююмбике, и на этом основании относит время строительства надвратной башни 17 века к ханскому периоду. Вот и в учебнике Ф. Г. -Х. Нурутдинова «Родиноведение», являющемся методическим пособием по истории Татарстана, как факт сообщается, что башня Сююмбике была построена булгарским мастером Мир-Гали в 1565 году, причем по давнему заказу самой Сююмбике! Что же это за булгарский мастер Мир-Гали, которому позволено строить в Казанском кремле спустя 13 лет после взятия Казани? Оказывается это не кто иной, как Барма, или как предлагает Нурутдинов «Бурма» (что по-булгарски означает «здание сложной конструкции» или «умелый зодчий»), который, путем вольного авторского кланирования, изводится Нурутдиновым из известного нам как одно лицо Постника Яковлева-Бармы, и становится, таким образом, вместе с Постником Яковлевым, автором храма Василия Блаженного, «выстроенного, — цитирую Нурутдинова, — в традициях булгарской и русской архитектуры под первоначальным названием «храм Покрова на рву».4 Оставим подобное утверждение на совести автора, заметим только, что во-первых, храм Покрова на рву это не первоначальное, а действительное каноническое название этой церкви, тогда как имя московского юродивого Василия Блаженного только в предании связано с историей этого храма; во-вторых, в сохранившихся памятниках булгарской архитектуры мы не находим ничего, что можно было бы отнести к источнику вдохновения строителей Покровского храма.

Не дает покоя историкам и судьба Дворцовой (Введенской) церкви, которая, согласно некоторым ученым, также как и Благовещенский собор, имела период исламский и христианский. Трудность остается в определении только конфессиональной принадлежности современного периода, какой переживает Дворцовая церковь, приспособленная под кремлевскую столовую. Что касается «откуда есть пошла» Дворцовая церковь мнения расходятся. Кто-то утверждает, что Дворцовая церковь была построена на месте мечети Hyp-Али («Мурале-вой мизгити»), с некоторыми оговорками с этим можно согласиться. Кто-то (например, Айдарова) — утверждает, что Дворцовая церковь перестроена из мечети.

Из мечетей же, как полагает Айдарова-Волкова были перестроены также церковь Николы Ратного, Киприана и Иустиньи и Спасо-Преображенский собор бывшего Спасо-Преображенского монастыря Казанского Кремля.

В качестве аргумента в пользу перестройки их из мечетей выдвигается их разная ориентация (отклонение от линии Запад-Восток), а в случае церкви Киприана и Иустинии это отклонение составляет почти 45 градусов к северу. Но это не является и подтверждением того, что храмы были перестроены из мечетей, ведь последние тоже должны быть строго ориентированы на Мекку, город, где располагается Кааба. Ориентировка церквей Киприана и Иустинии и Николы Ратного примерно одинакова, что подтверждает их практически одновременное строительство. Их отклонение и отклонение Спасо-Пре-ображенского собора, как и очень многих русских храмов — объясняется разным временем строительства, поскольку ориентация на восток производилась строителями по солнцу, и эта ориентировка зависела от времени года, когда закладывалась церковь (или ее фундамент).

Князь Курбский, участник взятия Казани, указывал на пять мечетей на территории мусульманского города: «мечети зело высокие, мурованные (каменные), идеже умершие царие клались; числом памятамися (припоминаю) пять их».

Через 14 лет после взятия Казани, к моменту составления Писцовых книг (1566—1568) в Кремле находилось 8 отдельно стоящих церквей (не считая надвратных и придельных, с ними — 14), из коих 2 — это Благовещенский (построен 1556—1562) и Спасо-Преображенский соборы, а также церкви Киприана и Иустинии (1562), Николы Ратного (1566). Но в Писцовых же книгах указывается 7 старых татарских зданий («полаты») на территории Кремля, приспособленны под военные склады. Среди них упоминаются и 3 бывших мечети: «Муралева мизгить» или «мизгить что была Муралева», «Мечеть у царского старого двора» и «Мечеть против Благовещения». Т. о. даже если последовать теории Айдаровой, то следует к четырем храмам, перестроенным из мечетей (Благовещенскому и Спасскому соборам, церквям Николы Ратного и Киприана и Иустинии) добавить ещё три вышеупомянутые мечети.

Но тогда получается, что на территории Кремля находилось уже семь мечетей, откуда взялись еще две, ведь Курбский свидетельствовал о пяти? Много подобных вопросов возникает у простодушного читателя, благо, что его ждут уже новые открытия.

Айдарова не останавливается на пределах одного только Казанского кремля и смело переносит собственные представления об исторической правде на территорию всей Казани. И вот уже перестроенными из мечетей становятся все известные по летописям посадские церкви XVI века и дажее более поздние. Успенская, Воскресенская, Петропавловская (не путать с Петропавловским собором), Николо-Вешняковская, Нико-ло-Ляпуновская, Николо-Тульская, Пятницкая и, конечно, Гостинодворская. Причем, аргументы все носят характер довольно умозрительный, например, Гостинодворская церковь была перестроена из мечети уже хотя бы потому, что кубический объем храма напоминает Черную палату или Восточный мавзолей в Булгаре. При такой трактовке вообще шатровый стиль и кубический объем той или иной постройки есть почти уже несомненное указание на исламское происхождение того или иного здания. И это еще один миф. Ведь кубическим объемом обладали и те столпообразные, шатровые храмы, которые появились еще при Василии Темном (1425—1462), когда в Хутынском монастыре строится шатровый храм в честь св. Григория, Просветителя Армении, и при Иоанне III Васильевиче (1462-1505), когда в 1490 г. в Иосифо-Волоколамском монастыре был построен восьмигранный столпообразный храм,5 и при Василии III (1505-1533) в Суздале, т. е. во всяком случае до взятия Казани Иоанном IV Грозным (вообще же шатровое зодчество возникло как результат странного синтеза западно-европейской готики и идеи о величии Москвы, как «Третьего Рима», на Руси шатровое зодчество активно развивалось вплоть до 1652 года, когда патриарх Иосиф, борец против лютеранства, поборник древнего благочиния, своими патриаршими грамотами запрещает строительство подобных церквей, видя в них именно западное влияние). Вообще много интересного ожидает читателей монографии Айдаровой, книги, «предназначенной для специалистов в области истории и теории архитектуры и градостроения, аспирантов, а также — студентов архитектурного факультета КГАСА как учебное пособие к лекционным и практическим курсам».

Вот уже и инок Филарет, бежит из Москвы в поисках чистоты веры, и в инородческой глуши, основывает Раифскую пустынь, которая, согласно Айдаровой, в своей архитектуре придерживается антимосковской линии, причем, даже в Троицком соборе начала 20 века автором усматриваются оплывшие «мухаммеданские» купола. Открытием для церковных и светских историков будет тот факт, что «пустыни образо-вывали иноки, бежавшие от официальной церкви».6

Известно летописное свидетельство о том, что Свияжск был основан на пустынном холме: «место то пусто и лес велик понем подлеже обо реку», а с Волги и Свияги «луги великие прилежают травны и красны, вдали от рек, в них же Горная Черемиса и Луговая Черемиса в Казанской области».7 Но вот и история Свияжска оказалась восполнена недостающими для полноты картины мифологемами. Ссылаясь на Каюма Насыри, который полагал, что на месте Свияжска до основания Иван-города (Свияжска) находились фруктовые сады, Айдарова-Волкова сообщает, что раз там могли быть фруктовые сады, то должно было быть и небольшое булгарское поселение. Археологические данные самого Свияжского холма никак, конечно, не способствуют такому оптимистическому выводу, хотя в бассейне реки Свияги булгарские поселения, безусловно имели место. Но это оказалось недостаточным, в результате обнаруживается «возникновение укрепленных городищ мысового типа с системой валов и рвов», связанное, оказывается, с Балановской культурой (2 тыс. до н. э.). Эта гипотеза в свое время была серьезна опровергнута на совещании историков, архитекторов, занимающихся проблемами Свияжска. Ясно, что все эти системы валов и рвовесть творение рук русских строителей 16 века в период возведения Свияжска.

Наконец, одно из последних (не по значимости, конечно) научных достижений монографии есть вывод, что к началу 20 века складывается исламо-христианская цивилизация на Восточной окраине Европы. Термин сомнительный по смыслу и по форме. Эта игра в цивилизации, попытка цивилизовать культуру, становится самоцелью национальных исторических школ постсоветского времени, тогда как еще Освальд Шпенглер справедливо заметил, что цивилизация есть конец всякой культуры.8

Мифологизация истории продолжается. И во главе ее становятся умные и талантливые, но идеологизированные ученые, которые провозглашают: «Не надо бояться отстаивать свои национальные интересы. Пора, наконец, осознать, что так называемой «чистой» истории, т. е. полностью свободной от идеологии и политики науки просто не существует...». Был период, когда отечественной исторической наукой творился миф о Москве, как о эпицентре всех мировых событий, теперь акценты сменились на прямо противоположные, и как вдохновенно отметил Дамир Исхаков: «По вопросу об истории Золотой Орды — державы мирового масштаба — позиции Казани и Москвы примирить не удастся... Историкам Татарстана следует исходить из того, что русская история золотоордынского времени являлась всего лишь историей провинциальной части Золотой Орды».9

Примечания

1. А. Ф. Лосев. Диалектика мифа//А. Ф. Лосев. Философия. Мифология. Культура. — М: изд-во политической литературы, 1991. -С. 169.
2. Г. Айдарова-Волкова. Архитектурная культура Среднего Поволжья XVI-X1X веков: модель развития, структура типов, влияния. — Казань: Казанская архитектурно-строительная академия, 1997. — 196 с.
3. Михраб — ниша в стене мечети, указывающая направление на Каабу.
4. Нурутдинов Ф. Г. -Х. Родиноведение. — Казань, 1995. — С. 69.
5. Ильин М. А. Русское шатровое зодчество. Памятники середины XVI века. — М.: Искусство, 1980. — С. 21.
6. Г. Айдарова-Волкова. Архитектурная культура Среднего Поволжья XV1-XIX веков: модель развития, структура типов, влияния. — Казань: Казанская архитектурно-строительная академия, 1997. -С. 97.
7. История о Казанском царстве неизвестного сочинителя XVI века по двум старинным спискам. — СПб, 1791. — С. 116, 120.
8. О. Шпенглер. Закат Европы. — Новосибирск: Наука. 1993. -С. 69-70.
9. Исхаков Д. М. Проблемы становления и трансформации татарской нации. — К, 1997. — С. 212-213.